Апокрифы: Гумилёв.

[a_jelly]

Оглядев нас внимательно, он медленно сел, скрестил руки на
груди и заговорил отчетливо, плавно и гулко, повторяя в главных
чертах содержание своей первой лекции. Казалось, он совсем
забыл об обещании разобрать наши стихи. Лица слушателей
вытянулись. Осталось только четверть часа до конца лекции,
а Гумилёв все говорит и говорит. Но вдруг, не меняя интонации,
он отодвигает портфель в сторону.
— Не пора ли заняться этим?
— И указывает своим непомерно длинным указательным пальцем на листы со стихами.
— Посмотрим, есть ли тут что-нибудь стоящее?

Гумилёв в раздумье раскладывает листы веером. Только сейчас я замечаю, что в последний момент кто-то успел добавить с краю еще один лист.
Неужели он начнет не с меня, а возьмет какой-нибудь другой? Я наклоняюсь и быстро трижды мелко крещусь.
Только бы он взял мои «Таверны»!
— Начнем с первого, — заявляет он
Мое сердце падает, но поделать уже ничего нельзя.
Он подносит крайний листок к самым глазам.
— Новая орфография? Любопытно, любопытно.

«"...нет заглавной буквы, есть простая,
мелкая, для выплаты, для траты» — произносит он.
— Простая? Не лучше ли сказать строчная? Впрочем, тогда она не ляжет в размер

« нет начала, есть квартал Китая,
есть Китай квартала, вросший в Штаты
Северной Америки, я тоже,
видимо, врасту." Конец цитаты»

— Закручено лихо, но к чему это? Посмотрим дальше.

«Так или примерно так, похоже,
в лавке сувениров и безделиц
из фаянса, воска, камня, кожи
думает, быть может, чужеземец
(крупноват немного для китайца,
для арийца несколько приземист).
Он по лавке в ритме как бы танца
ходит иностранными стопами,
роется руками иностранца
в торбах с черепками, с черепами,
что-то сочиняет, напевает,
морщит бровь и шевелит губами»

Лицо Гумилёва постепенно меняется. Из насмешливого его выражение становится скорее удивленным. Чётко и глухо произнося слова он читает дальше:

«Сочинив, немедля забывает
все, но, хоть и знает, что забудет,
записать не хочет, хоть и знает
сам, что первый после рад не будет.
Ходит, равномерный, однотонный,
бодрых усыпляет, сонных будит,
временами в сумрак заоконный
смотрит иностранными очами,
ежится и, глядя в сумрак оный,
что-то декламирует о чаре
с птичьим молоком иль царской водкой,
либо просто о горячем чае.
За окном канал, и правит лодкой
ангел, и смеркается все боле.
Чужеземец бронзу трет бархоткой,
щупает шандалы, жирандоли,
он не здесь уже, он по соседству
где-то, ближе к детству, к школе, что ли,
ближе к манускрипту, к палимпсесту,
к бронзовому ангелу с трубою»

— Да, именно к детству! Как это верно.

«Гаснущие блики ближе к сердцу
принимает он, чем нас с тобою.
Ближе к водам Стикса, чем канала,
он стопу преследует стопою.
Нет начала, есть огонь шандала,
есть чужак, утративший прозванье,
в сумерках китайского квартала,
в лавке небылиц, в одно касанье,
с мелкой буквы, со строки не красной,
длящий не свое повествованье.
А тебе кто не велит, несчастный?»

После долгой паузы Гумилёв наконец отрывает взгляд от бумаги.
— Я поражен, эти стихи настоящего большого поэта.
— Я хочу сейчас же познакомиться с ним. Кто из вас это написал?

В аудитории тихо. Ни одна рука не подымается. Гумилёв опускает лицо.

— Или это шутка? Кто-то из вас вероятно попросил Блока, ... Нет, невероятно, да и стиль явно не его.
— Но как тогда это возможно?

Больше не глядя в зал он берет свой портфель и ссутулясь, медленно выходит из аудитории.
Мы слышим как он повторяет будто про себя "А тебе кто не велит несчастный?"